эдгар бартенев

«…Однажды мы ехали в автобусе, отправлявшемся из Пенанга; нам предстояло пересечь джунгли и деревни Индокитая, прежде чем попасть в Сайгон. Это был ночной рейс. Здесь никто не понимал меня, и я не понимал никого. Уставшие от бесконечного пути по девственным джунглям, сходили пассажиры – крестьяне с раскосыми глазами, молчаливые, исполненные достоинства, в странных одеяниях. Было уже за полночь, нас, пассажиров, осталось трое или четверо, а автобус упорно скрипел в знойной ночи, грозя развалиться.
Внезапно меня охватила паника. Где я? Почему еду? Что делаю этой бесконечной ночью среди незнакомых мне людей? Я оглядел оставшихся пассажиров. Мы пересекли Лаос и Камбоджу. Я всмотрелся в непроницаемые лица моих попутчиков. Они сидели с открытыми глазами, и черты их лиц показались мне отталкивающими – типичные разбойники из восточной сказки.
Мне почудилось, что они обмениваются многозначительными взглядами, относившимся на мой счет. В это самое время автобус тихо остановился среди дремучих джунглей. Я выбрал место, где решил умереть. Они не поведут меня, чтобы принести в жертву, под те неизвестные деревья, что отбрасывают темную тень, заслоняя небо. Я умру здесь, на этом сиденье развалюхи-автобуса, среди корзин с зеленью и клеток с курами, которые в конечном счете были чем-то единственно человеческим в ту ужасную минуту. Я огляделся, чтобы достойно встретить своих палачей, и обнаружил, что автобус пуст.
Я стал ждать со сжавшимся сердцем в кромешной темноте чужой ночи.
Умереть в безвестности, так далеко от моей любимой маленькой страны, вдали от всех моих книг и привязанностей.
Вскоре появился один огонек, затем – другой. Дорога наполнилась огнями. Прогремел барабан, к небу взлетели пронзительные звуки камбоджийской музыки. Флейты, тамбурины и факелы заполнили дорогу светом и звуками. В автобус поднялся человек, который сказал мне по-английски: «Автобус сломался. Поскольку ждать придется долго, может быть, до рассвета, а переночевать здесь негде, пассажиры разыскали труппу музыкантов и танцоров, чтобы вам не было скучно».
В течение нескольких часов, сидя под деревьями, которые уже не угрожали мне, я смотрел на дивные ритуальные танцы, рожденные благородной и древней культурой этой страны, и без устали слушал восхитительную музыку, звучавшую над дорогой.
Воспоминание об этой ночи, освещенной сердечностью незнакомого народа, остались в моей памяти как назидание. Поэт не может бояться народа. Мне показалось тогда, что жизнь предупредила меня, навсегда преподав мне урок глубоко спрятанной честности, братства, которое нам незнакомо, красоты, цветущей во тьме».

Программа показа в 14 часов:

Нярма, Россия, 2008, Эдгар Бартенев
Нярма - это лиственничный подполозник. Поднартеный полоз. На камнях полярного Урала нярмы снашиваются за 2-3 дня, нужно менять. Как нярмы на камнях, снашиваются жизни человеческие. А жизней тех, как и нярм, - сто штук. Ровно на год. (Аннотация не моя.)

Почтовая Лошадь, Россия, 2008, Андрей Головнев
В поморской деревне на берегу Белого моря живет семилетний Леха. Ездит с родителями на почтовой лошади и сочиняет песни о своей жизни.

Старательский Этюд, Россия, 2008, Александр Морозов
В Уральских горах есть не только "хозяйка", но и "хозяин". Уже 50 лет супруги добывают в старых копях самоцветы и дарят их друг другу.

Слоны-На-Неве, Россия, 2008, Вячеслав Мурашкин
Спасибо Петербургу. Он ладно скроен и крепко сшит вольной Невой. Здесь "разводят" даже мосты, здесь танцуют даже "слоны".

Самый первый показ фильма "Нярма" состоится в Москве
в Театре.DOC
в воскресение 12 апреля
в 16 часов

В России отличного режиссера Гектора Бабенко знают мало. Может быть, сейчас узнают лучше – профессионалы, по крайней мере: в изданном, наконец, на русском учебнике Роберта Макки «Story» фильм «Поцелуй Женщины-Паука» обласкан всесторонне.

Американское кино - чьих фильмов я всегда жду с нетерпением.
1. Джим Джармуш. - Брат А.Каурисмяки и Роя Андерссона.
2. Пол Томас Андерсон. - Необходимо смотреть всё, начиная с "Роковой восьмёрки".
3. Вим Вендерс.
4. Шон Пенн.
5. Коэны.
6. Финчер. - Несмотря на то, что последний его фильм, который, наверняка, соберёт половину всех "оскаров", меня разочаровал.
От Формана, Копполы, Скорцезе не жду ничего - жаль.
ПОЧЕРК, иначе говоря. Чего так не хватает американцам.

Неподробно, а так - констатация вкусовая. Подробности - в Инете.
"Миллионер из трущоб" Д.Бойла - очень средний фильм. Шляпа. Дешёвка, если резко. Успех его мне крайне непонятен.
Мой рейтинг таков:
1. "Сомнение" - смотреть и наслаждаться режиссурой, драматургией и актерской игрой.
2. "Фрост/Никсон" Рона Ховарда - режиссура (!). Жаль, что Джек Николсон стар, а Майкл Шин слишком на него похож, чтобы быть великим. Тем не менее...
3. "Дорога перемен" Сэма Мендеса, автора "Красоты по-американски". Рыхлая актерская игра. Если бы вместо Л. Ди Каприо - юный Энтони Хопкинс, а вместо Кейт Уинслет, чрезвычайно членораздельно говорящей, - Мерил Стрип, то было бы кино что надо. Сценарий - выше всяких похвал. Но - время иное...
4. "Чтец". Отличная история. Неважно по режиссуре. Хотя в продюсерах - С.Поллак и Э.Мингелла.
"Харви Милк" Г.В.-Сента с любимым Шоном Пенном пока не смотрел. Знаю только, что Ш.Пенн - выдающийся, чудесный человек, и ничто из того, что он делает, не было плохо.
Не видел "Залечь в Брюгге". Публика хвалит.
"Рестлер" Даррена Аронофски - кхм... Ради Микки Рурка стоит смотреть. Но тут уже область документального кино, - когда есть мозг у Рурка, когда нет его, непонятно.
"Беззаботная" - тоскливое, псевдоавторское кино.
"Викки-Кристину-Барселону" В.Аллена не видел. Аллен как номинант мною не рассматривается. 43-й или 49-й фильм. Премии можно не давать. Удивителен и удивительно велик.

Из номинантов на "Оскар-2009" единственный фильм, который по-настоящему понравился, - "Сомнение" Джона Патрика Шэнли. Жаль, что его нет в номинациях "Лучший фильм" и "Лучший режиссер".

Можно было бы поставить на полку рядом с классическими фильмами великой киноэпохи 60-х - начала 80-х. Хотелось бы, громко говоря, чтобы по критерию соразмерности художественной энергии и личностного масштаба автора. Но если быть честным и пристрастным, и если сунуть холодный нос в два последних неловких кадра, ну, и вспомнить, к примеру, "Причастие" Бергмана, - то все-таки лишь по критерию драматургической сделанности. Безупречный сценарий, безупречная режиссура, безупречные актеры.

Люди бывают добрые, веселые, грустные, добрые, хорошие, благодарные, большие люди, маленькие. Гуляют, бегают, прыгают, говорят, смотрят, слушают. Смешливые, барные. Красные. Короткие. Женщины бывают добрые, говорящие, светлые, меховые, горячие, красивые, ледяные, мелкие. Бывают еще люди без усов. Люди бывают сидячие, стоячие, горячие, теплые, холодные, настоящие, железные. Люди идут домой. Люди ходят в магазин. Люди играют на пианино. Люди играют на рояле. Люди играют на гармошке. Люди идут на Плеханова. Люди стоят возле дома. Люди терпят. Люди пьют воду, чай. Люди пьют кофе. Люди пьют компот. Пьют молоко, пьют морс, пьют кефир. Заварку. Пьют еще квас, лимонад, спрайт, фанту. Едят варенье, сметану. Люди думают, молчат. Больные и здоровые. Становятся водоносами, водовозами. Люди в корабле, в самолете, в автобусе, в электричке, в поезде, в трамвае, в машинке, в вертолете, в кране, в комбайне. Люди живут в домиках, в комнате, на кухне, в квартире, в батарее, в коридоре, в ванне, в душе, в бане. Люди уходят, выходят, бегают, люди еще катаются, плавают, купаются, кушают, едят, умирают, снимают носки. Люди слушают радио. Люди не терпят. Люди едят. Говорят. Люди лохматятся. Писают, какают. Люди переодеваются. Читают. Смотрят. Мерзнут. Купаются. Покупают. Греются. Стреляют. Убивают. Считают, решают. Включают, выключают. Люди еще в театре. Катаются на санках. Волнуются. Курят. Плачут, смеются. Звонят. Нормальные, гарные, озорные. Люди спешат. Ругаются. Веселые. Серьезные. Люди барабанят и громыхают. Не лохматятся. Теряются. Рыжие. Глубокие. Люди сдирают кожу. Люди ремонтируют домик, сарай. Люди потерпят. Люди рисуют, пишут. Лесные. Люди колют дрова, пилят, топят. Люди еще здороваются, говорят, прыгают, бегают. Люди конечные. Люди летают.

В действительности земля плоская.
И мир, который на ней держится, – держится чудом.
Чудом.
Чудом, которое чрезвычайно просто устроено и состоит из двух энергий. У этих энергий неисчисляемое множество имен.
Иерархии и царства имен, бьющихся за обладание чудом.
Мы – лишь имена, пока дышим. И – письмена, – когда за нас дышат другие.
Я вот ничей не президент. Поэтому не могу сказать, что самый хороший человек на свете, и что мой ум умнее других умов. Или что моя жизнь дороже других жизней. И вообще за других сказать ничего не могу.
Но, кажется, я живу в самом красивом городе этой чудесной, плоской земли.
Вот сегодня – час назад – я смотрел на Неву, на Кресты, на голубей и неразумную воду. Недалеко живу. Гулял, курил.
Вот Кресты. Выдающаяся тюрьма. Художественный ансамбль. Образ. Скелет мира. Но почему? Неужели лишь потому, что человек не может удержаться от клеветы на ближнего? Неужели для того, чтобы себя обелить, нужно обязательно кого-нибудь оклеветать? Неужели это позвоночник, каркас человеческой организации? Неужели таким был подмалевок, когда нас писали твердой, размашистой рукой? А что если это правда, что если действительно – позвоночник? Вдруг это правда, что человек живет за счет других, а не ради других? Не знаю, правда это или нет, но не могу исключить, что допущение может оказаться наиточнейшей правдой.
И схема мира выглядит так: одни – те, которые слывут сильными, – живут за счет тех, кто живет ради других, а другие – именно те, которые слывут слабыми, – живут ради тех, кто живет за их счет. Довольно просто. По-шамански.
Откуда обиды, невзаимность, неслышание? Откуда не-любовь? Откуда Кресты? Из Любви? Как ее откат, как взятка, которую она берет с жеманной досадой, со вздохом деланного негодования, чтобы стать шелковистой и послушной сердцу. «Беру, вмещу в себя вашу не-любовь – но учтите, это последний раз». Всякий раз – последний.
Человечество не выдержало экзистенциализма. Потому что экзистенциализм – это виртуозно простое и, наверное, самое убедительное нравственное доказательство Бытия Божьего. Предположим, Бога нет – что это в нас меняет? Ничего. Стало быть, Бог существует, но об этом не говорится вслух. Скажешь – тотчас потеряешь.
Экзистенциализм был попыткой вернуть на плоскую, слишком плоскую землю Бога. Но человечество Бога не пустило, испугалось его непривычного вида, а экзистенциализм быстро перештопало для своих нужд. Ведь можно жить красиво за счет тех, кто живет ради других.
Поэтому – как встарь, как изначально – вместо нелепого и сказочного родового сознания («жизнь ближнего дороже собственной») – клановое, семейственное, гангстерское («для человека нашей семьи закон не писан, то есть все законы хороши; не наш человек, не нашей семьи – не человек, с ним можно делать все, что для семьи, для общего дела выгодно»).
Две энергии. Одна творит, другая отнимает. Одна принадлежит личности, другая – «семье». Одна бескорыстна, другая корыстна. Одна трудится, другая клевещет. Имена неисчисляемы.
Вода в Неве была темная, неразумная, со множеством секретов и волн. Кресты казались царством закона.
.

«Грбавица»
(2006)

Сценарий и постановка – Ясмила Жбанич. Пока единственное ее, насколько мне известно, «большое» кино.
Высокое кино.
Рекомендую.

Если почитать горячие темы ЖЖ и вообще Рунета, и посмотреть на это глазом инопланетного психиатра, то диагноз будет звучать примерно так:

психическая эпидемия на почве страха диктатуры в форме поиска доказательства неизвестной политической «теоремы Ферма».

Не могу удержаться, чтобы не процитировать затасканную до безотказности реплику Л.Толстого (правда, я не уверен в «затасканности», и не уверен в «безотказности», да и сомневаюсь, что Толстого читают всерьез):

«...для того чтобы положение людей стало лучше, надо, чтобы сами люди стали лучше. Это такой же труизм, как то, что для того, чтобы согрелся сосуд воды, надо, чтобы все капли её согрелись. Для того же, чтобы люди становились лучше, надо, чтобы они все больше и больше обращали внимания на себя, на свою внутреннюю жизнь. Внешняя же общественная деятельность, в особенности общественная борьба, всегда отвлекает внимание людей от внутренней жизни и потому, всегда неизбежно развращая людей, понижает уровень общественной нравственности, как это происходило везде и как мы это в поразительной степени видим теперь в России. Понижение же уровня общественной нравственности делает то, что самые безнравственные части общества все больше и больше выступают наверх, и устанавливается безнравственное общественное мнение, разрешающее и даже одобряющее преступления, грабежи, разврат и даже убийства. И устанавливается ложный круг; вызванные общественной борьбой худшие части общества с жаром отдаются соответствующей их низкому уровню нравственности общественной деятельности, деятельность же эта привлекает к себе еще худшие элементы общества. И нравственность все больше и больше понижается, и героями времени становятся самые безнравственные люди...»

В Райволо много тяжелой персидской сирени.

Без листвы и цветов эти деревья похожи на отрубленные мужицкие ладони, лежащие на земле пальцами к небу.

Откуда они здесь?

Ладони мертвых тебризских воров, приползшие на финскую землю.

Мы подпираем стволы рогатинами, чтобы они не сгнили весной.

Цветы этой сирени, если бросить их на поднос и писать с них подмалевок, похожи на несъедобный виноград. Страшно подумать так. В голову может ударить кровь, которую тянут из земли жилы этих деревьев.

Здесь, в песках и садах Райволо, так же много старинной, чугунной крови, как в окрестных лесах полным-полно — камней и камешков особой глади, особого смысла. Гигантские клетки крови, замшелые валуны, выводки голышей, круглая песчаная чушь, — их не поддеть языком и не описать иначе, как голых людей, обнявших свои коленки и нырнувших в самих себя. Как солдат, спасшихся от смерти только потому, что не кончилась война.

Райволо — это сейчас Рощино.

Дачную его часть мы зовем — Ушково, по имени полуживой станции и полумертвой деревни.

Описываемая сирень дислоцируется в Ушково. Но и в самом Рощино ее можно повстречать, — в Рощино она прячется по глубоким дворам, ветхим палисадникам, там она кажется сорной, мелкой, вздорной, вровень с хвощами и папоротниками. Так кажется, потому что всеми мускулами сирень лежит в земле, не поднимая пальцев своей ладони. На рощинские улицы она выползает лишь белыми ночами, в пору агонии тяжелых, виноградных цветов. Околицами доползает до станции. Гремят товарняки, греются шпалы, кипит креозот, льется пиво, неслышно умирают в ближнем лесу старые птицы. Туристы, ожидая первой электрички на Питер или Выборг, безразлично куда, — молча дерутся с местной шпаной, потом так же молча, по-братски, угощают, надираются с ней, карманы пустеют, и уже все равно, белая ночь не кончится. Местные обещают туристам любовь, и тем уже не страшна никакая самая рощинская любовь, платить все равно нечем, в Рощино ведь есть девушки, которые все равно не спят, и им все равно, им по-настоящему все равно. Тебризскую сирень никто не замечает, не слышит среди запаха балтийского пива, она всползает на платформу, прыгает в загрохотавший товарняк и едет в такую Финляндию, на такой ее север, где уже нет земли, а в земле — крови. Где нет воров, кроме тех, которым в Тебризе отрубили руки.

Я помню одну сирень. Мне было пять лет, я жил у бабушки в Бугульме. Тетя Альфира и дядя Марсель справляли свадьбу. Им было вдвое меньше, чем мне сейчас. Ночью вся свадьба каталась по Бугульме на «зисе-захаре». Жених и невеста ехали в кабине, а гости и родственники тряслись в кузове и орали песни. Была майская ночь, я боролся со сном, но наотрез отказывался пересесть из кузова в кабину. Кто-то взял меня на руки и тихо запел по-татарски, так тихо, что этот голос я слышал, слышу до сих пор, а пение остальных утонуло в сумбуре ночи и веселой тряске.

Внезапно я проснулся — от ужаса, который был совершенен, непоправим, смертелен. В мое лицо впились чьи-то жесткие пальцы, я не мог шевельнуть ртом, горело ухо, глаза упирались в мрак. «Зис» въехал в забор чьего-то сада и застрял, заглох, повис в сучьях и ветвях огромного дерева. Свадьба стала трезветь, просыпаться, освобождаться от древесных объятий. Кто-то вынул из веток мое лицо, склонился рассмотреть царапины, потом поведал, что до свадьбы заживет, и навсегда исчез из моей жизни. А я смотрел вверх, в гнезда и глаза цветущей сирени, цветы качались, придвигались к самому лицу, прядали ввысь, смешивались со звездами, возвращались снова, касались лица своей холодной, оцепенелой кожей, я видел их глаза, их изучающий, прищуренный, мертвящий взгляд, я смотрел в эти глаза и думал — думал ли? — думал что-то, что хорошо помню сейчас и никогда не сумею изложить. Я думал, что я умер, и что поэтому мне так хорошо, что поэтому я так счастлив.

Странно и лестно думать, что ангел смерти явился ко мне в виде персидской сирени. Страшно думать, что он вернется, и вернется в том же обличье. Смешно думать, что уже вот, вернулся.

Не страшно, не лестно, не смешно — делается в миг осознания, что ангела смерти никогда не было и не будет, что все равно умрешь, что бы ни думал по этому поводу. Что если ангел смерти когда-то, где-то, к кому-то и нагрянет в действительности, то вид у него будет неважнецкий, совсем как у туриста, застрявшего в Райволо в белую ночь, или у рощинской девушки, которой все равно, что он здесь застрял, загостил, закупался в озерах, потому что ей давно все равно, и совершенно неважно, что у него закончились деньги. Словом, у ангела смерти будет именно такой видок. Говорящий одно: а что я могу?

Ничего. Даже если имя ему — Азраил, а родом он из Тебриза.

Персидская сирень прыгает в загрохотавший товарняк и мчится в Финляндию. Тебризская ладонь с нефтяной грязью под ногтями, из которой в Шумере могли слепить образцового человека, вздрагивает на повороте, расправляет пальцы, хрустит суставами, хочет погрозить указательным, — но его не находит.

Большая русская литература существует, конечно, и поныне, разве что имена стали громче, а ремесло, то есть навык со-общения, со-беседования, со-увлечения, — мельче. Можно сказать и так: текста, самих слов стало больше, а приятия этих самых слов сердцем — меньше. Почему? И что такое это искусство слова, зачем? Что такое эта большая русская литература сама по себе, что она такое в ее нынешней явленности? Была ли она в прошлом чем-то другим, чем является сейчас? Как эти разновременные литературные пласты — великий XIX век; литература революций; литература войны и воспаленной мировой совести; литература труда; и вот теперешняя эта литра, течка, текучка, — как эти пласты объединяются в понятие русской литературы? Ведь это явление — понятие, понимание — по-прежнему живое, по-прежнему высечено гордой прописью в универсуме читательского сознания.
Я бы предпочел называть это сознание, коли оно существует, не читательским просто, но — читающим. Читающим сознанием.
Я бы предпочел говорить о нем простыми словами — сбивчивыми до нечаянной ясности, живыми, спорными, — резкими догадками, срывающимися в поэтическое высказывание, но не декларациями и формулами, — повторяясь и повторяясь, разрывая связи между мыслями, перескакивая с одной на другую, спотыкаясь и забывая, — сохраняя при этом ясность понимания, возвращаясь к ускользающему лучу ясности, неожиданно восстанавливая непостижимую твердыню ее источника и, может быть, — в этом свете, — сам предмет…
Какой предмет?
Может ли существовать какой-то иной предмет, чем просто предмет разговора?
Для сердца, для сердечной радости и сердечной печали, — нет, нет и нет. Кто-то может назвать, даже перечислить и каталогизировать: предметы таких-то исследований, предметы науки и искусства, предметы воображения и предметы-вещи. Я не могу — я о другом.

Я страстно, до телесных спазмов, мучительно, смертельно, — хочу разговаривать. Разговаривать и слышать говорение собеседника. Хочу слышать не слова, а сквозящее за ними понимание, внутри которого нет никакой суеты, и так нет, что все остальное за пределами этого внимания и говорения — суета сует. Именно, и лишь: суета сует…
Это же бывает, и было не раз, и будет: когда с кем-то — с другом, с возлюбленной, с женой — внезапно! — настигаешь — в словах, и сквозь них, и в молчании между словами — такую кроткую, такую железную ясность, какую-то такую крепость и звонкость мысли, что она уже не мысль, а источник сердечного говорения, в котором невозможна эволюция суждения, — потому что суждения умерли, отпали, и осталась только чистота зримого, говоримого знания, — потому что слова становятся именами, именованиями вдруг очень просто и понятно заговорившего в нас — с нами — Бога… или Вселенной, или Мировой Души, или Ангела Смерти, или Дарителя Жизни — или кто это? — или что это? — пусть с этим разбираются мистики, философы, церковные деятели — нас, говорящих так, — здесь и сейчас, и вовеки веков, — это не будет интересовать, и не будет касаться — никогда.
Так вот, это кинжальное расширение сознания, размыкание рассудка, такое расшивание швов понимания, что все мы делаемся Голыми Королями, это неожиданное, неуместное, всегда несвоевременное всепонимание родства и единства всех душ, — что оно нам сообщает? — в словах, и над словами, и между ними, и помимо? Что?
Вся русская литература — и нерусская — существует в этом, в этом — в прекрасной безнадежности слов и невыразимости говорения. И только тогда она — «большая», и только тогда — «литература». Когда со слов совлечены все перегородки слышания, когда слова — не мешают.

Сол Беллоу, «Планета мистера Сэммлера»:
«Этот человек в лучших своих проявлениях был гораздо добрее, чем я мог бы когда-нибудь быть. Он сознавал свой долг и выполнил его, выполнил — несмотря на всю неразбериху и унизительное шутовство этой жизни, через которую каждому приходится пройти, — действительно выполнил условия своего контракта. Условия, которые каждый человек знает в глубине души. Как я знаю свои. Как знают все. Потому что это и есть истина, о Господи, — что мы знаем, знаем, знаем».

Что мешает читателю в разные эпохи любить литературу, которая под боком, то есть отечественную?
Серебряный век – мешают символы.
Литература первых пятилеток – мешают люди.
Соцреализм – мешает совесть.
Перестройка – мешают факты.
Постперестройка – мешает отсутствие времени.
Русский постпост – мешают мысли.
Наше время – мешают слова.

Кто читал "Учебник рисования" Максима Кантора (2006), отвечайте! :)
Я недостаточно богат и храбр, чтобы без страха, совести и упрека выложить за книгу (за 2 толстенных тома) кругленькую для моего кошелька сумму.
Рецензии, даже самые позитивные и благие (особенно такие), отпугивают от чтения. И сторонники, и враги романа едины в переживании "нецельности", "фрагментарности" созданного Кантором мира.
Так ли оно?
Может ли оказаться действительно "великим" роман, про который одни говорят "подделка" и "поделка", а другие "ух ты, ах ты"? Были ль в литературе такие прецеденты? Есть расхожая и трудно оспоримая точка зрения, что произведение, не бывшее однажды популярным (это касается и евонного автора), практически не имеет шанса стать классическим.
"Учебник рисования" популярность все-таки обошла стороной.

Увидел вот что: умного Кантора, правильного интеллигента; Кантор мыслит таким образом, что точки зрения собираются в публицистическо-эклектический Вавилон. Он не Писатель (настоящий Писатель - это Солоницын в "Сталкере" или Капоте в одноименном фильме), он журналист и мыслитель, да, более глубокий, чем Дм. Быков, но таким образом, что Быков все-таки больше писатель, чем Кантор. Настоящий (эталонный) Писатель не может ничего объяснить, схватить словами, поэтому - пишет, и не словами.
Посмотрел на канторову мысль и вздохнул: "Мне скучно, бес..."

Почему-то Кантор представился мне стоящим на лесенке, у яблоньки. Срывает спелое, душистое яблоко и с улыбкой глядит на червяка. Тот ему в ответ тоже - улыбается.
Нет, жалко денег...