bartenev

Его ждала очередная глава, которая могла получиться особенно захватывающей.
Тобольский дьяк Григорий Теряев, растеряв по дороге (фамилия историческая, ничего не придумано) казенный караван с хлебом и схоронив половину своих людей, пробирается тундрой к Мангазейскому городку. Дикари-самоеды, стреляя из луков, как бы играючи отбивают нарты с едой и ружьями. Отряду Теряева грозит голодная смерть. В пищу идет камус, коим подбиты лыжи, потом собаки, слизывающие кровь с ножей, коими их режут, и околевшие спутники, над коими уже нет сил плакать. Брат ест брата, солнца нет, буквальная тьма стоит над бездною, изредка перемежаемая словно смеющимся полярным сиянием. Когда у Григория Теряева умирает первая дочь, он говорит казакам: «Меня ешьте, ее не трогайте». Когда умирает вторая дочь, он жалеет не мертвую, а еще живущих, делает взмах рукой и с грустью произносит: «Эх, казачки-казачки, милые вы мои люди…»
Дима, прикрывая глаза, ясно видел фигуру дьяка, его эпический жест, который в неряшливом письме мог легко выйти комическим; нужно было именно постараться найти точнейшие слова и тончайшим образом их сбалансировать, чтобы возвышая дьяка его не уронить.